сережки

(no subject)

Дождь прошёл,
но как будто присел в сторонке,
сделав что-то такое
со звукопроницаемостью воздуха.
Машины едут шёпотом
и глохнут на полпути.
Глохнет пила на кладбище
и арабское пение из окна общаги.
Только железная дорога –
куда ни свернёшь –
отчётливо звучит где-то сбоку,
словно мы ею окружены,
окольцованы рельсами.
Составы подвозят уголь,
электрический свет в брикетах,
солёную рыбу в бочках
и что там ещё понадобится
с наступлением холодов.
Ты говоришь,
что в детстве считал вагоны,
и всегда получалось
ровно пятьдесят пять.
Я верю тебе.
Или просто ленюсь пересчитывать.
Я иду не рядом с тобой,
не навстречу тебе
и не позади тебя –
просто ты есть.
Твои губы беззвучно двигаются,
напевая что-то очень любимое,
не для кого.
Мои губы растягиваются в улыбке,
не разжимаясь,
и немного светятся в уголках,
не для кого.
Этот свет разбухает
и лопается у меня во рту,
горький и золотой.
Наклоняясь над водами Тахо,
я выплёвываю его
со словами «я всё проебала»
в самое ухо реки.
сережки

(no subject)

Сходила на поэтическое мероприятие.
Наполнилась завистью, и тоской,
и немножко электричеством.
Записала слова в колонки -
первые сто слов, которые пришли в голову.
Враньё и мусор.
Кстати слово "врать"
тоже вошло в эту сотню,
и ещё семь животных.
Ну то есть как животных:
краб совы саранча клещ скумбрия овца бобёр.
Враньё и скука,
не стоящая интерпретаций.
Да, потом я кажется задремала,
накрывшись пуховиком,
наконец постиранным
после зимы.
es amor

(no subject)

Здесь не было бурно и в лучшие дни –
сейчас же и вовсе: зловонное русло
почти пересохло, и в мусоре тусклом
лежат бездыханные рыбы одни.

И каждая как ненаписанный стих.
Вот эта, истошная чёрная рыба –
она про сентябрь, неразрывность надрыва
и драйва, и боже спасибо за них.

Другая, с крючком в удивлённой губе,
должна была стать наподобие пьесы:
Он многоголосен, Она бессловесна
и, что бы ни сделала, всем – хоть убей –

Его раздражает: то слишком скучна,
то слишком безумна. При этом понятно,
что стих не про женщин, которых гноят, но
про то, как себе же бываешь тошна.

Ещё одна – та, что с дырявым виском –
была бы про греческий остров, и камни,
и пару, бредущую в них – но куда мне:
есть «Перед полуночью» и «Под песком».

В песок утекают все темы, и вся
хорошая злость, и плохая туда же,
и, самоповтором не брезгуя даже,
о чём, околесицу рыбью неся,

хотела сказать, я не вспомню, увы.
Но выбор, по счастью, до крайности скромный,
и, кроме уже оглашённого стона,
здесь может быть только признанье в любви.

В том фильме о Салли, которая Манн –
уже под конец, когда все постарели,
когда её муж управляется еле
с рукой, пожираемой вирусом – там

есть сцена: она его просто стрижёт –
слегка неуклюже, возможно впервые –
ровняет вихры, совершенно седые,
и выглядит самой счастливой из жён.

И оба смеются, и вроде бы столь
обычны, и будничны, и человечны,
но я бы смотрела на них бесконечно,
рыдая над сценою этой простой,

над близостью зримой, и смелостью стать
родными, когда целый мир перепахан
в четыре руки, и над собственным страхом
ни разу подобного не испытать.

Согрей мою спину своим животом,
услышь в моём ухе морскую пучину
и громче её, терпеливо шепчи на-
распев о далёком и близком, о том,

как много нас ждёт и как многое мы
сумеем – «вдвоём» назови или «рядом».
И в мир, освещённый ночным снегопадом,
влюбись со мной вместе в начале зимы.
сережки

Сныженырыбака

Где этот берег и где домишко
на берегу, чтобы без забора,
чтобы на заднем дворе сушилась
сеть с полинявшими поплавками,
скатерти, джинсы и сарафаны?

Где эта лодка с облезлым носом
и маринованными боками?
В тех ли краях, где зовётся «barca»,
а с окончаньем мужского рода
в целый корабль вырастает сразу?

Где он и кто он, хозяин лодки,
этот рыбак по любви, который
выучил все настроенья моря,
сосредоточенный, чуть угрюмый,
но со смеющимися глазами?

Где его смелость пройти полмира,
лодку оставив дремать у дома,
ноги стоптав на дорогах красных,
жёлтых и серых, прийти к порогу
дома, где ждали его так долго?

И рассказать про свой тихий берег
с тихим домишко, который хочет,
чтобы на заднем дворе сушились
скатерти, джинсы и сарафаны,
чтобы шкворчала на кухне рыба,
чтобы смеялись в нём без умолку.

Где его тёплой ладони карта,
чтобы с уверенностью раскрылась
как приглашенье вдвоём по серым,
жёлтым и красным пройти дорогам?
сережки

Es Sevilla



Бледная гроздь Palomino Fino
зреет на склоне Андалусии.
Кислые ягоды, комья глины,
ветер с Атлантики и косые

раннего утра лучи, начало
нового дня, и на день короче
путь до сверкающего бокала
с очень сухим и холодным очень

хересом. В нём и трава, и груши,
первым прихваченные морозом,
полдень и сумерки – только слушай,
слушай всем сердцем, и ртом, и носом.

Слушай Севилью, её оркестры,
медные марши Страстной недели,
всхлипы саэт, тишину сиесты,
шорох своей ледяной постели.

Слушай толпу, приобщайся к мессе,
стой посреди, ощущая каждой
клеткой свою инородность вместе
с неодолимой, до спазма, жаждой

слиться с ландшафтом, хотя бы с частью.
Но не ищи, не преследуй способ,
ибо, как водится в мире, к счастью,
способ уже у тебя под носом.

Не отводи по привычке взгляда,
не убирай по привычке руку:
нету причин не остаться рядом
с тем, кто готов преподать науку

радости. Только одну неделю
быть апельсинам в цвету, так ну же,
медленней шаг: раз уж вы сумели
встретиться с ними, вдохни поглубже

каждое дерево и запомни
смесь этой сладости и прохлады
с запахом остроколпачных сомнищ,
плавящих воск и кадящих ладан.

Светом пронзённая до живого
центра, замри, насладись воочью
праздником если и не Христова,
так своего воскресенья точно.

Выучи каждый оттенок неба
здешнего, чёрной его мантильей
ночью укройся – да будет нега,
ибо не знают стыда в Севилье.

Выучи улиц переплетенье,
четвероного по ним плутая,
пользуясь каждой укромной тенью,
в патио каждом бессильно тая.

Выучи этот язык горчащий,
тема занятия – части тела,
ими и запоминай для вящей
прочности: tetas, pezones, pelo.

Cante flamenco в fm формате
и изразцовое изголовье
столько видавшей уже кровати.
Всё отпусти, посмотри с любовью

в это лицо и в его изрытой
смуглости с прищуром хулиганским
ясно увидь и узнай открытый
солнцу и ветру кусок испанской

красной земли. Palomino Fino
зреет, и путь его к урожаю
односторонний, хотя и длинный.
Боже, как странно, что уезжаю.
es amor

кем быть

Пополуночи мир становится тих и нов,
обнуляется, и все мысли ему под стать.
Послевкусие дурновкусных чужих стихов
превращается в «надо что-нибудь написать»,

что-то ясное и хорошее в этот раз,
наслаждение и для горла, и для ушей,
чтоб разматывалось как провод, ложилось в паз
и оттуда не выковыривалось уже.

А ещё, даст бог, обязательно нужно снять
музыкальное видео (извините, прёт),
чтобы бубны и барабаны минут на пять
обезумели совершенно, сценарий – вот.

Юг Испании / север Африки, где-то там
шаурмечная: мавританские изразцы,
полумрак, стробоскоп и столики по углам,
взгляд у бармена полон скорби и хитрецы.

На малюсенькой сцене девушка – средний план,
как она сидит, широко оседлав кахон,
до колена задрав коричневый сарафан,
и раскачивает ритмичную монотон-

ность, накручивает, навинчивает экстаз,
с удовольствием предаваясь ему сама,
подтверждающий крупный план её губ, и глаз,
и ладоней, стучащих, будто сошли с ума.

Та же девушка – перед сценой, она парит,
словно сёрфер на гребне пойманной им волны,
в эпицентре ритма, сама как чистейший ритм,
как сердечная мышца. Танцы её полны

изначальной какой-то силы, из самых недр,
не изящества даже – глинистой глубины.
Она корень, и ствол, и ветка, и голый нерв
в белой майке с пятном солёным на полспины.

И она же – в утробе кухонной, посреди
шаурмы, кутерьмы, сковородок, ножей, ковшей,
жара, грохота, криков «живо, ещё один!»,
ступок, пестиков, масел, пряностей, лавашей.

И движенья её отточены как балет,
безошибочно быстры смуглые до локтей
её руки, а крупным планом – живая ле-
топись, высеченная шрамами всех мастей.

И она же стоит в проёме и смотрит в зал,
на туристов и местных, бармена-хитреца,
кахонистку на сцене. Чувствуется финал,
повторяются все четыре её лица,

и последнее, у проёма – оно как риф
в окружении веселящихся синих вод:
и внутри, и отдельно. Девушка, докурив,
растворяется за стеклярусной шторой. Вот.


Это ж сколько должно понадобиться обще-
ния, напряжения, рвения и труда.
И начать с чего? И получится ли вообще?
И зачем оно, если стих получился – да.
  • Current Music
    tijuana cartel - marduk
  • Tags
сережки

(no subject)

Всё спресованное какое-то, концентрированное, но на один зубок
(слово «стало» опустим, дабы не делать темой стихотворенья срок
пребывания здесь, мол, помню как было раньше, могу сравнить).
Словно бусин упругая россыпь, когда лопается или выдёргивается нить,
и они разлетаются, и закатываются под мебель, и выкатываются потом,
но ни замысла, ни истории, ни узора нет в катании их таком.
Только что – намертво, кажется – побелело, скрежет коньков о лёд
от темна до темна раздаётся, и только ленивый Брейгеля не помянёт –
и вот уже ветром и ливнем эту бескрайнюю накрахмаленную простыню
разрывает на множество серых тряпок, выржавливает броню
ледяную, пускает потоки, урчащие хохоча,
от темна до темна раздаётся топот и стук резинового мяча.
Стоит ли говорить, что как только с таяньем примиришься и примеришь свой самый упругий шаг,
небеса покойницки побледнеют и с двойным усердием закрошат.
Но погода, естественно, лишь пример,
лишь вступленье с налётом дурных манер,
потому что погода прекрасна в общем-
то как раз изобилием полумер.
А мелькание бусинных вариантов коснулось и прочих сфер.
Даже в стихотворении – без единого внятного оправданья – не выдерживается размер,
не выдерживается и тема, я едва ли могу сказать, какова она,
мне не ведомо даже – пусть это и будет темой – когда я себе равна.
Иногда мне кажется, что я бог, чаще – что даже не человек,
потому что смелости – на один рывок, любви – на один ночлег,
и пугает не столько напрасный труд,
что не выйдет, а выйдет, так отберут,
а сомнение в правильности расчёта
«чья тропинка крутая, тот тоже крут».
Как понять, что тебе вообще туда,
в эту гору – не в хижину у пруда,
что на склоне твои зеленеют травы
и безмолвно пасутся твои стада?
Но уж если не выдали ни оскал,
ни терпение складывать по кускам,
пусть не выдадут также и сожалений
ни о чём, что намеренно упускал.
мои глаза

кино в 2015-м








Наконец-то всё угомонилось и можно спокойно занырнуть в список прошлогодних фильмов, порадоваться тому, как много прекрасного было и, конечно же, ещё будет.
Collapse )